Неточные совпадения
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал, что нет счастия на земле для
человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил бога сделать чудо —
превратить меня
в красавца, и все, что имел
в настоящем, все, что мог иметь
в будущем, я все отдал бы за красивое лицо.
«Что меня смутило? — размышлял он. — Почему я не сказал мальчишке того, что должен был сказать? Он, конечно, научен и подослан пораженцами, большевиками. Возможно, что им руководит и чувство личное — месть за его мать. Проводится
в жизнь лозунг Циммервальда:
превратить войну с внешним врагом
в гражданскую войну, внутри страны. Это значит: предать страну, разрушить ее… Конечно так. Мальчишка, полуребенок — ничтожество. Но дело не
в человеке, а
в слове. Что должен делать я и что могу делать?»
«Оффенбах был действительно остроумен,
превратив предисловие к «Илиаде»
в комедию. Следовало бы обработать
в серию легких комедий все наиболее крупные события истории культуры, чтоб
люди перестали относиться к своему прошлому подобострастно — как к его превосходительству…»
Анфимьевна, взяв на себя роль домоправительницы,
превратила флигель
в подобие меблированных комнат, и там, кроме Любаши, поселились два студента, пожилая дама, корректорша и господин Митрофанов,
человек неопределенной профессии. Анфимьевна сказала о нем...
«Есть
люди, которые живут, неустанно, как жернова — зерна, перемалывая разнородно тяжелые впечатления бытия, чтобы открыть
в них что-то или
превратить в ничто. Такие
люди для этой толпы идиотов не существуют. Она — существует».
Все, что Дронов рассказывал о жизни города, отзывалось непрерывно кипевшей злостью и сожалением, что из этой злости нельзя извлечь пользу, невозможно
превратить ее
в газетные строки. Злая пыль повестей хроникера и отталкивала Самгина, рисуя жизнь медленным потоком скучной пошлости, и привлекала, позволяя ему видеть себя не похожим на
людей, создающих эту пошлость. Но все же он раза два заметил Дронову...
Гончарова.], поэт, — хочу
в Бразилию,
в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом
превращает в камень все, чего коснется своим огнем; где
человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, — туда,
в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться».
Коллективизм глубоко противоположен пониманию социализма, как превращения
человека из объекта
в субъект, он именно имеет тенденцию
превращать человеческую личность
в объект.
Его надо
превратить в субъект, внутренне обозначающий коммюнотарный и социальный характер
человека.
При помощи условной фразеологии у нас легко
превращают людей глубоко идейных, с нравственным закалом характера чуть ли не
в подлецов, а
людей, лишенных всяких идей и всякого нравственного закала, высоко возносят.
Его продолжатели совершенно позабыли про это разделение (конечно, тоже весьма спорное) и методологическую предпосылку «Богатства народов» при помощи Бентама
превратили в общее учение о
человеке» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М., 1990.
«Если «благородный дух
человека» испытывает потребность быть понятым другим, то насколько более такая потребность — единственная у ни
в чем, кроме того, не нуждающегося Божества — положит пред собою иное, чтобы
превратить его
в знающее о себе…
Губернатор
превратил свой дом
в застенок, с утра до ночи возле его кабинета пытали
людей.
Исключительный динамизм, непрерывный активизм или растерзывает
человека, или
превращает его
в механизм.
Около реки Пия есть два утеса Садзасу-мамасани, имеющие человекоподобные формы. Удэгейцы говорят, что раньше это были
люди, но всесильный Тему (хозяин рыб и морских животных)
превратил их
в скалы и заставил караулить береговые сопки.
Но
в том-то и задача медицины, чтобы сделать этих слабых
людей сильными; она же вместо того и сильных делает слабыми и стремится всех
людей превратить в жалкие, беспомощные существа, ходящие у медицины на помочах.
Учитель немецкого языка, Кранц… Подвижной
человек, небольшого роста, с голым лицом, лишенным растительности, сухой, точно сказочный лемур, состоящий из одних костей и сухожилий. Казалось, этот
человек сознательно стремился сначала сделать свой предмет совершенно бессмысленным, а затем все-таки добиться, чтобы ученики его одолели. Всю грамматику он ухитрился
превратить в изучение окончаний.
Социальность
превращает животное
в человека.
И она не только терпит услуги социально полезной лжи, но она ее требует и
превращает в норму общежития, она не допускает
человека к первоисточнику жизни.
И только последний образ
человека, образ рабочего, пытаются
превратить в целостный идеальный образ — образ «товарища», который должен заменить мудреца, святого, рыцаря для нашей эпохи.
— Многие, — говорил он почти с запальчивым одушевлением, — думают, что масонство владеет таинственными науками и что мы можем
превращать куски камней
в слитки золота, того не подозревая, что если бы
люди достигнули этого, то золото сравнялось бы с камнем и потеряло бы всякую ценность.
Она имеет положительное значение, когда вечными началами признается свобода, справедливость, братство
людей, высшая ценность человеческой личности, которую нельзя
превращать в средство, и имеет отрицательное значение, когда такими началами признаются относительные исторические, социальные и политические формы, когда эти относительные формы абсолютизируются, когда исторические тела, представляющиеся «органическими», получают санкцию священных, например монархия или известная форма собственности.
Актуализм цивилизации требует от
человека все возрастающей активности, но этим требованием он порабощает
человека,
превращая его
в механизм.
Думаю, что нет, человекоубийственная ненависть
превращает другого
человека в объект, предмет ненависти перестает быть субъектом, личностью.
Человек может совсем не замечать, не сознавать, что он и высшие ценности
превращает в орудие эгоцентрического самоутверждения.
Эта объективирующая, экстериоризирующая
человека мысль конструирует бытие, как «общее», как универсальное, и потому личное, «сингулярное»,
превращает в частное, частичное.
Человек превращает в идолы науку, искусства, все качества культуры, и это делает его рабом.
Человек обладает способностью
превращать любовь к Богу и к высшей идее
в самое страшное рабство.
Когда сверхличные ценности
превращают человеческую личность
в средство, то это значит, что
человек впал
в идолопоклонство.
Я знаю случай, когда, с укором встретив старого газетного товарища, пришедшего к нему искать работы, он разом
превратил его, как бы мановением волшебного жезла, из бедного и полураздетого
человека в человека относительно обеспеченного.
А платоническое учение о том, что все человечество и весь космос предвечно завершены на небе,
в идеях Божьих,
превращает мировой процесс
в комедию и лишает
человека реальной активности и реальной свободы.
А христианское человечество само священное предание церкви,
в котором человечество вечно творит
в Духе,
превратило в статическую, внешнюю для
человека вещь.
Одним словом, жизнь его уже коснулась тех лет, когда всё, дышащее порывом, сжимается
в человеке, когда могущественный смычок слабее доходит до души и не обвивается пронзительными звуками около сердца, когда прикосновенье красоты уже не
превращает девственных сил
в огонь и пламя, но все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушиваются внимательней
в его заманчивую музыку и мало-помалу нечувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя.
Главное
в учении Христа это то, что он всех
людей признавал братьями. Он видел
в человеке брата и потому любил всякого, кто бы он ни был и какой бы он ни был. Он смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу.
В самом развращенном
человеке он видел то, что могло этого самого падшего
человека превратить в самого великого и святого
человека, такого же великого и святого, каким был он сам.
Просматривая историю человечества, мы то и дело замечаем, что самые явные нелепости сходили для
людей за несомненные истины, что целые нации делались жертвами диких суеверий и унижались перед подобными себе смертными, нередко перед идиотами или сластолюбцами, которых их воображение
превращало в представителей божества; видим, что целые народы изнывали
в рабстве, страдали и умирали с голоду ради того, чтобы
люди, жившие их трудами, могли вести праздную и роскошную жизнь.
Это и
превращает коммунизм
в силу дегуманизирующую, враждебную
человеку.
Для того чтобы охладеть и потом носиться, совсем не нужно извлекать из небытия
человека с его высоким, почти божеским умом и потом, словно
в насмешку,
превращать его
в глину.
Бывают времена, когда такого рода предчувствия захватывают целую массу
людей и, словно злокачественный туман, стелются над местностью,
превращая ее
в Чурову долину.
Она
превращает тело
человека в средство,
в инструмент,
в техническую функцию.
Эгоцентризм поражает самое смирение и послушание
превращает в самоутверждение
человека.
Чтобы разорвать прочные петли безысходной скуки, которая сначала раздражает
человека, будя
в нём зверя, потом, тихонько умертвив душу его,
превращает в тупого скота, чтобы не задохнуться
в тугих сетях города Окурова, потребно непрерывное напряжение всей силы духа, необходима устойчивая вера
в человеческий разум. Но её даёт только причащение к великой жизни мира, и нужно, чтобы, как звёзды
в небе,
человеку всегда были ясно видимы огни всех надежд и желаний, неугасимо пылающие на земле.
Сегодня он отрубил уши тридцати тысячам
человек, которые имели дерзость защищать свое отечество, вчера он
превратил в пепел цветущую страну, третьего дня избил младенцев
в собственном государстве; у него дремлет
в смертельной истоме целый сад красавиц, ожидающих его ласки, как трава
в зной ждет капли дождя, а деспотище уже ничего не может и для развлечения кромсает придворную челядь!
Подстеречь этот удар, сознать его приближение очень трудно; приходится просто и безмолвно покориться ему, ибо это тот самый удар, который недавнего бодрого
человека мгновенно и безапелляционно
превращает в развалину.
Перед
человеком открыто так много радостей, так много счастья, а он не видит этого, не слушает поющих
в душе голосов жизни и
превращает душу свою
в мерзлый, мертвый комок.
Нет, конечно! Если смысл всей борьбы человечества за улучшение жизни —
в том, чтобы
превратить жизнь
в пирушку, сделать ее «сытою» и «благоустроенною», то не стоит она этой борьбы. Но смысл не
в этом. Обновление внешнего строя — только первый, необходимый шаг к обновлению самого
человека, к обновлению его крови, нервов, всего тела, к возрождению отмирающего инстинкта жизни.
Вся красота, вся жизнь для нас, все достоинство —
в страдании. Бессмертные песни спело человечество во славу страдания, вознесло его на такую высоту, что дух радостно бьется и тянется ему навстречу. К счастью же
человек недоверчив и стыдлив. Он тайно берет его маленькими порциями для своего личного, домашнего обихода и стыдится счастья, как секретной болезни, и действительно
превратил его
в секретную болезнь, потерял способность достойно нести счастье.
— Ну, да (ja wohl)!
В этом и ужас. Создавали культуру, науку, покоряли природу, — и все для того, чтобы
превратить Европу
в дикую пустыню, и
людей —
в зверей. Какой позор (welcher Unfug)! И вдруг русские: не хотим! Довольно! Molodtzi rebiata! И с любовью он оглядывал красноармейцев за соседним столиком, евших с заломленными на затылок фуражками.
— Я собрал бы остатки моей истерзанной души и вместе с кровью сердца плюнул бы
в рожи нашей интеллигенции, чер-рт ее побери! Я б им сказал: «Букашки! вы, лучший сок моей страны! Факт вашего бытия оплачен кровью и слезами десятков поколений русских
людей! О! гниды! Как вы дорого стоите своей стране! Что же вы делаете для нее?
Превратили ли вы слезы прошлого
в перлы? Что дали вы жизни? Что сделали? Позволили победить себя? Что делаете? Позволяете издеваться над собой…»
Страсти почувствовали силу и получили полет — возможно ли, чтоб они, чувствуя себя сильными, равнодушно взглянули, как небольшое количество благонамеренных
людей будут ставить им точки? И опять, какие это точки? Ежели те точки, кои обыкновенно публицисты
в сочинениях своих ставят, то разве великого труда стоит
превратить оные
в запятые, а
в крайнем случае и совсем выскоблить?
Они еще не покрылись той житейской ржавчиной, которая живых
людей превращает в ходячие трупы.